Стих я пришел к поэту в гости

  • Я ПРИШЛА К ПОЭТУ В ГОСТИ

    Анна Ахматова. Начало 20-х годов.

    В трагическую осень 1913 года в жизни Анны Ахматовой произошло знаменательное событие. Александр Блок, с которым она была шапочно знакома уже два года, наконец-то выделил ее из стайки влюбленных в него молодых поэтесс. Анна Андреевна очень волновалась. И у нее были на то причины.

    Когда в 1911 году в журнале «Аполлон» опубликовали ее стихотворение «Сероглазый король», не только читающая публика, но даже мать Блока решила, что стихи – стих я пришел к поэту в гости признание в любви королю русской поэзии Серебряного века. Это было вполне в духе времени. Подобный воздушный роман (по аналогии с воздушным поцелуем) пережила, например, в ранней юности подруга Ахматовой знаменитая актриса Фаина Раневская. Вот как она вспоминала свою романтическую влюбленность в Василия Ивановича Качалова в опубликованном посмертно «Дневнике на клочках»:

    «Родилась я в конце прошлого века, когда в моде еще были обмороки. Мне очень нравилось падать в обморок, к тому же я никогда не расшибалась, стараясь падать грациозно… В тот день я шла по Столешникову переулку, разглядывала витрины роскошных магазинов и рядом с собой услышала голос человека, в которого была влюблена до одурения. Собирала его фотографии, писала ему письма, никогда их не отправляя. Поджидала у ворот его дома… Услышав его голос, упала в обморок. Неудачно. Сильно расшиблась. Меня приволокли в кондитерскую, рядом. Она и теперь существует. А тогда принадлежала француженке с французом. Сердобольные супруги влили мне в рот крепчайший ром, от которого я сразу пришла в себя и тут же снова упала в обморок, так как этот голос прозвучал вновь, справляясь, не очень ли я расшиблась».

    Судя по письмам к С. Штейну, в гимназические годы Аня Горенко, как и киевская ее кузина Мария Александровна Змунчилла, испытывала заочную нежность к автору «Стихов о Прекрасной Даме». А вот с живым Блоком у Анны Андреевны Гумилевой отношения были крайне сложными, может быть, куда более сложными, чем те, что описаны Ахматовой в кратком очерке «Воспоминания об Александре Блоке». Этот текст Ахматова постоянно дополняла, уточняла, варьировала, а суть дополнений выразила в «Записных книжках» в такой формуле: «Написать „Восп<оминания>" о Блоке, который все предчувствовал и ничего не почувствовал“.

    В Петербурге осенью 1913 года, в день чествования в каком-то ресторане приехавшего в Россию Верхарна, на Бестужевских курсах был большой закрытый (то есть только для курсисток) вечер. Кому-то из устроительниц пришло в голову пригласить меня. Мне предстояло чествовать Верхарна, которого я нежно любила не за его прославленный урбанизм, а за одно маленькое стихотворение «На деревянном мостике у края света».

    Но я представила себе пышное петербургское ресторанное чествование, почему-то всегда похожее на поминки, фраки, хорошее шампанское, и плохой французский язык, и тосты – и предпочла курсисток.

    На этот вечер приехали и дамы-патронессы, посвятившие свою жизнь борьбе за равноправие женщин. Одна из них, писательница Ариадна Владимировна Тыркова<…>, знавшая меня с детства, сказала после моего выступления: «Вот Аничка для себя добилась равноправия».

    Эмиль Верхарн. Портрет работы Л.О. Пастернака

    В артистической я встретила Блока…

    Я спросила его, почему он не на чествовании Верхарна.

    Поэт ответил с подкупающим прямодушием: «Оттого, что там будут просить выступать, а я не умею говорить по-фанцузски».

    К нам подошла курсистка со списком и сказала, что мое выступление после блоковского. Я взмолилась: «Александр Александрович, я не могу читать после вас». Он – с упреком – в ответ: «Анна Андреевна, мы не тенора». В это время он уже был известнейшим поэтом России. Я уже два года довольно часто читала мои стихи в Цехе поэтов, и в Обществе Ревнителей Художественного Слова, и на Башне Вячеслава Иванова, но здесь все было совершенно по-другому.

    Насколько скрывает человека сцена, настолько его беспощадно обнажает эстрада. Эстрада что-то вроде плахи. Может быть, тогда я почувствовала это в первый раз. Все присутствующие начинают казаться выступающему какой-то многоголовой гдрой. Владеть залой очень трудно – гением этого дела был Зощенко. Хорош на эстраде был и Пастернак.

    Меня никто не знал, и, когда я вышла, раздался возглас: «Кто это?» Блок посоветовал мне прочесть «Все мы бражники здесь». Я стала отказываться: «Когда я читаю „Я надела узкую юбку“, – смеются». Он ответил: «Когда я читаю „И пьяницы с глазами кроликов“, – тоже смеются…» В одно из последних воскресений тринадцатого года я принесла Блоку его книги, чтобы он их надписал. На каждой он написал просто: «Ахматовой – Блок». (Вот «Стихи о Прекрасной Даме».) А на третьем томе поэт написал посвященный мне мадригал: «Красота страшна, вам скажут…» У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена, но в это время Блок бредил Кармен и испанизировал и меня. Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила. Не случайно это стихотворение написано испанской строфой романсеро. И в последнюю нашу встречу за кулисами Большого драматического театра весной 1921 года Блок подошел и спросил меня: «А где испанская шаль?» Это последние слова, которые я слышала от него.

    Анна Ахматова, Из «Воспоминаний об Александре Блоке»

    Блоковский поэтический портрет Ахматовой в испанской шали и в самом деле похож на эскиз театрального костюма Кармен, однако одну важную и, видимо, бросающуюся в глаза особенность ее поведения – сочетание внешней декоративности облика и внутренней простоты – Блок все-таки подметил:


    «Красота страшна», – Вам скажут —
    Вы накинете лениво
    Шаль испанскую на плечи,
    Красный розан – в волосах.


    «Красота проста», – Вам скажут, —
    Пестрой шалью неумело
    Вы укроете ребенка,
    Красный розан – на полу.


    Но рассеянно внимая
    Всем словам, кругом звучащим,
    Вы задумаетесь грустно
    И твердите про себя:


    «Не страшна и не проста я;
    Я не так страшна, чтоб просто
    Убивать; не так проста я,
    Чтоб не знать, как жизнь страшна».

    16 декабря 1913

    Получив бандероль с подписанными сборниками и испанским мадригалом, Ахматова не без труда (с эпистолярной прозой у нее были весьма натянутые отношения) подобрала приличные случаю слова искренней благодарности.

    А. А. Ахматова – А. А. Блоку

    <6 или 7 января 1914. Петербург>

    Знаете, Александр Александрович, я только вчера получила Ваши книги. Вы спутали номер квартиры, и они пролежали все это время у кого-то, кто с ними расстался с большим трудом. А я скучала без Ваших стихов.

    Вы очень добрый, что надписали мне так много книг, а за стихи я Вам глубоко и навсегда благодарна. Я им ужасно радуюсь, а это удается мне реже всего в жизни.

    Посылаю Вам стихотворение, Вам написанное, и хочу для Вас радости. (Только не от него, конечно. Видите, я не умею писать, как хочу.)

     Анна Ахматова

    К письму были приложены стихи, в которых Анна Андреевна описывает свой воскресный визит к Блоку 15 декабря 1913 года.


    Я пришла к поэту в гости.
    Ровно полдень. Воскресенье.
    Тихо в комнате просторной,
    А за окнами мороз


    И малиновое солнце
    Над лохматым сизым дымом…
    Как хозяин молчаливый
    Ясно смотрит на меня!


    У него глаза такие,
    Что запомнить каждый должен;
    Мне же лучше, осторожной,
    В них и вовсе не глядеть.


    Но запомнится беседа,
    Дымный полдень, воскресенье
    В доме сером и высоком
    У морских ворот Невы.

    Александр Блок. Портрет работы К. Сомова. 1907 г. Дом Блока в Петербурге, тот самый, у «Морских ворот Невы»,который показался Анне Андреевне не только строгим, но и высоким. Кабинет А. Блока.

    Лирический дуэт Поэта и Поэтессы был вскоре, по инициативе Блока, опубликован в журнале «Любовь к трем апельсинам».

    В том же январе написан и еще один поэтический портрет хозяина просторной комнаты. Однако публиковать его Ахматова не стала. Ни при его жизни, ни при своей:

    Ал. Блоку


    Ты первый, ставший у источника
    С улыбкой мертвой и сухой[15].
    Как нас измучил взор пустой,
    Твой взор тяжелый – полунощника.
    Но годы страшные пройдут,
    Ты скоро снова будешь молод,
    И сохраним мы тайный холод
    Тебе отсчитанных минут.

    1914?

    Впрочем, и Блок не ограничился открыто преподнесенным святочным подарком. 15 декабря 1913 года сразу же после ухода Анны Андреевны созданы такие стихи:


    О, нет! не расколдуешь сердца ты
    Ни лестию, ни красотой, ни словом.
    Я буду для тебя чужим и новым,
    Всё призрак, всё мертвец, в лучах мечты.


    И ты уйдешь. И некий саван белый
    Прижмешь к губам ты, пребывая в снах.
    Всё будет сном: что ты хоронишь тело,
    Что ты стоишь три ночи в головах.


    Упоена красивыми мечтами,
    Ты укоризны будешь слать судьбе.
    Украсишь ты нежнейшими цветами
    Могильный холм, приснившийся тебе.
    И тень моя пройдет перед тобою
    В девятый день и в день сороковой —
    Неузнанной, красивой, неживою.
    Такой ведь ты искала? – Да, такой.


    Когда же грусть твою погасит время,
    Захочешь жить, сначала робко, ты
    Другими снами, сказками не теми…
    И ты простой возжаждешь красоты.


    И он придет, знакомый, долгожданный,
    Тебя будить от неземного сна.
    И в мир другой, на миг благоуханный,
    Тебя умчит последняя весна.


    А я умру, забытый и ненужный,
    В тот день, когда придет твой новый друг,
    В тот самый миг, когда твой смех жемчужный
    Ему расскажет, что прошел недуг.


    Забудешь ты мою могилу, имя…
    И вдруг – очнешься: пусто; нет огня;
    И в этот час, под ласками чужими,
    Припомнишь ты и призовешь – меня!


    Как исступленно ты протянешь руки
    В глухую ночь, о, бедная моя!
    Увы! Не долетают жизни звуки
    К утешенным весной небытия.


    Ты проклянешь, в мученьях невозможных,
    Всю жизнь за то, что некого любить!
    Но есть ответ в стихах моих тревожных:
    Их тайный жар тебе поможет жить.

    15 декабря 1913

    По-видимому, Блок эти стихи забраковал, видимо, как слишком интимные, и сделал другой «подарочный» вариант, сугубо светский. Знаменитый мадригал окончен 16 декабря.

    В марте 1914 года, как только вышли «Четки», Анна Андреевна немедленно отослала их Блоку. С такой дарственной: «От тебя приходила ко мне тревога и уменье писать стихи». Блок к «Четкам» отнесся прохладно, стихи показались ему, при всей их тлантливости, слишком женскими. Однако открыто, в глаза говорить такое ему не хотелось, и он уклонился от встречи. Так и не добившись серьезного разговора, Ахматова уехала из Петербурга к родным под Киев…

    Летом 1914 года я была у мамы в Дарнице, под Киевом. В начале июля я поехала к себе домой в деревню Слепнево, через Москву. В Москве сажусь в первый попавшийся почтовый поезд. Курю на открытой площадке. Где-то, у какой-то пустой платформы, паровоз тормозит, бросают мешок с письмами. Перед моим изумленным взором неожиданно вырастает Блок. Я вскрикиваю: «Александр Александрович!» Он оглядывается и, так как он был не только великим поэтом, но и мастером тактичных вопросов, сашивает: «С кем вы едете?» Я успеваю ответить: «Одна». Поезд трогается.

    Сегодня, через 51 год, открываю «Записную книжку» Блока и под 9 июля 1914 года читаю: «Мы с мамой ездили осматривать санаторию за Подсолнечной. – Меня бес дразнит. – Анна Ахматова в почтовом поезде».

    Анна Ахматова, Из «Воспоминаний об Александре Блоке»

    После этой чудесной встречи в ахматовской «Блокиане» появились патетические стихи, которые Ахматова также никогда не отдавала в печать:


    И в Киевском храме Премудрости Бога,
    Припав к солее, я тебе поклялась,
    Что будет моею твоя дорога,
    Где бы она ни вилась.


    То слышали ангелы золотые
    И в белом гробу Ярослав.
    Как голуби, вьются слова простые
    И ныне у солнечных глав.


    И если слабею, мне снится икона
    И девять ступенек на ней.
    И в голосе строгом софийского звона
    Мне слышится голос тревоги твоей.

    Июль 1914 Петербург. Царскосельский вокзал. 1910 г.

    А потом была еще одна странная встреча, уже во время войны:

    Мы втроем (Блок, Гумилев и я) обедаем (5 августа 1914 г.) на Царскосельском вокзале в первые дни войны (Гумилев уже в солдатской форме). Блок в это время ходит по семьям мобилизованных для оказания им помощи. Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев».

    Анна Ахматова, Из «Воспоминаний об Александре Блоке»

    В последующие годы Ахматова и Блок практически не пересекались, а если и сталкивались, то случайно. Там и тогда, где все и всегда встречались. Про одну случайную встречу вспоминала Анна Андреевна:

    …И снова я уже после Революции (21 января 1919 г.) встречаю в театральной столовой исхудалого Блока с сумасшедшими глазами, и он говорит мне: «Здесь все встречаются, как на том свете».

    Анна Ахматова, Из «Воспоминаний об Александре Блоке»

    Вторую зафиксировал Корней Иванович Чуковский в «Дневнике» в 1920 году; запись от 30 марта:

    «Мы встретили ее и Шилейку, когда шли с Блоком и Замятиным из „Всемирной“. Первый раз вижу их обоих вместе… Замечательно – у Блока лицо непроницаемое – и только движется, все время зыблется, „реагирует“ что-то неуловимое вокруг рта. Не рот, а кожа возле носа и рта. И у Ахматовой то же. Встретившись, они ни глазами, ни улыбками ничего не выразили, но там было высказано много».

    А. Блок и К. Чуковский на вечере в Большом драматическом театре. Фотография М. Наппельбаума. 25 апреля 1921 г.

    И Гумилев, и многие литераторы из окружения Ахматовой осуждали Блока за поэму «Двенадцать». Ахматова молчала, но и не важала осуждавшим: музыка, которую слышал Блок в революционном вихре, представлялась ей какофонией. К тому же почти все послереволюционные годы он активно занимался тем, что позднее назовут общественной деятельностью, а она забилась в угол, ушла в себя.

    Однако на знаменитом последнем в Петербурге вечере Блока она была. Вечер вел Корней Чуковский.

    Известие о смерти Блока застало Анну Андреевну врасплох:

    …Мы пошли к Ремизовым передать рукописные книги Скалдина (Ольга и я). Не достучались. Через несколько часов там уже была засада – они накануне бежали за границу. На обратном пути во дворце Фонт<анки>, 18 встретили Тамару Персиц. Она плакала – умер Блок…

    В гробу лежал человек, которого я никогда не видела. Мне сказали, что это Блок. Над ним стоял солдат – старик седой, лысый, с безумными глазами. Я спросила: «Кто это?» – «Андрей Белый». Панихида. Ершовы (соседи) рассказывали, что он от боли кричал так, что прохожие останавливались под окнами.

    Хоронил его весь город, весь тогдашний Петербург или вернее то, что от него осталось. Справлявшие на кладбище престольный праздник туземцы непрерывно спрашивали нас: «Кого хороните?»

    В церкви на заупокойной обедне было теснее, чем бывает у Пасхальной заутрени. И непрерывно все [было] происходило, как в стихах Блока. Это тогда все заметили и потом часто вспоминали…

    Анна Ахматова, Из «Записных книжек»

    Смерть Блока не только ошеломила Ахматову, она словно бы стерла с лица поэта случайные черты.


    Не чудо ли, что знали мы его,
    Был скуп на похвалы, но чужд хулы и гнева,
    И Пресвятая охраняла Дева
    Прекрасного Поэта своего.

    16 августа 1921 Петербург А. А. Блок. 1900-е годы. Рисунок неизвестного художника.

    Обратите внимание на дату стихотворения: 16 августа – это девятины: Александр Блок умер 7 августа 1921 года. Может быть, это и простое совпадение, но случилось именно так, как он – ей предсказал: «И тень моя пройдет перед тобою /В девятый день и в день сороковой – /Неузнанной, красивой…»

    …А через четверть века все в том же Драматическом театре – вечер памяти Блока (1946 г.), и я читаю только что написанные мною стихи:


    Он прав – опять фонарь, аптека,
    Нева, безмолвие, гранит…
    Как памятник началу века,
    Там этот человек стоит —
    Когда он Пушкинскому Дому,
    Прощаясь, помахал рукой
    И принял смертную истому
    Как незаслуженный покой.

    Анна Ахматова, Из «Воспоминаний об Александре Блоке»

    Стихотворение «Он прав – опять фонарь, аптека…» – первая часть посвященного Блоку триптиха, «Пора забыть верблюжий этот гам…» – вторая; «И в памяти черной пошарив, найдешь…» – третья.


    Пора забыть верблюжий этот гам
    И белый дом на улице Жуковской.
    Пора, пора к березам и грибам,
    К широкой осени московской.
    Там всё теперь сияет, всё в росе,
    И небо забирается высоко, —
    И помнит Рогачевское шоссе[16]
    Разбойный посвист молодого Блока…

    (1944—1950)


    И в памяти черной пошарив, найдешь
    До самого локтя перчатки,
    И ночь Петербурга. И в сумраке лож
    Тот запах и душный и сладкий.
    И ветер с залива. А там, между строк,
    Минуя и ахи и охи,
    Тебе улыбнется презрительно Блок —
    Трагический тенор эпохи.

    1960

    Заключительной главой ахматовской «Блокианы» стал портрет человека-эпохи в окончательной редакции «Поэмы без героя» (1962):


    На стене его твердый профиль.
    Гавриил или Мефистофель
    Твой, красавица, паладин?
    Демон сам с улыбкой Тамары,
    Но такие таятся чары
    В этом страшном дымном лице:
    Плоть, почти что ставшая духом,
    И античный локон над ухом —
    Все – таинственно в пришлеце.

    Анна Ахматова. 1915 г.

    В сущности никто не знает, в какую эпоху он живет. Так и мы не знали в начале десятых годов, что жили накануне первой европейской войны и Октябрьской революции.

    Анна Ахматова, Из «Записных книжек» Анна Ахматова. Худ. Д. Бушен. 1914 г.ГОСТЬ


    Всё как раньше: в окна столовой
    Бьется мелкий метельный снег,
    И сама я не стала новой,
    А ко мне приходил человек.


    Я спросила: «Чего же ты хочешь?»
    Он сказал: «Быть с тобой в аду».
    Я смеялась: «Ах, напророчишь
    Нам обоим, пожалуй, беду».


    Но, поднявши руку сухую,
    Он слегка потрогал цветы:
    «Расскажи, как тебя целуют,
    Расскажи, как целуешь ты».


    И глаза, глядевшие тускло,
    Не сводил с моего кольца.
    Ни один не двинулся мускул
    Просветленно-злого лица.


    О, я знаю, его отрада —
    Напряженно и страстно знать,
    Что ему ничего не надо,
    Что мне не в чем ему отказать.

    1 января 1914


    После ветра и мороза было
    Любо мне погреться у огня.
    Там за сердцем я не уследила,
    И его украли у меня.


    Новогодний праздник длится пышно,
    Влажны стебли новогодних роз,
    А в груди моей уже не слышно
    Трепетания стрекоз.


    Ах! не трудно угадать мне вора,
    Я его узнала по глазам.
    Только страшно так, что скоро, скоро
    Он вернет свою добычу сам.

    Январь 1914


    Смеркается, и в небе темно-синем,
    Где так недавно храм Ерусалимский
    Таинственным сиял великолепьем,
    Лишь две звезды над путаницей веток,
    И снег летит откуда-то не сверху,
    А словно подымается с земли,
    Ленивый, ласковый и осторожный.
    Мне странною в тот день была прогулка.
    Когда я вышла, ослепил меня
    Прозрачный отблеск на вещах и лицах,
    Как будто всюду лепестки лежали
    Тех желто-розовых некрупных роз,
    Название которых я забыла.
    Безветренный, сухой, морозный воздух
    Так каждый звук лелеял и хранил,
    Что мнилось мне: молчанья не бывает.
    И на мосту, сквозь ржавую решетку
    Просовывая руки в рукавичках,
    Кормили дети пестрых жадных уток,
    Что кувыркались в проруби чернильной.
    И я подумала: не может быть,
    Чтоб я когда-нибудь забыла это.
    И если трудный путь мне предстоит,
    Вот легкий груз, который мне под силу
    С собою взять, чтоб в старости, в болезни,
    Быть может, в нищете – припоминать
    Закат неистовый, и полноту
    Душевных сил, и прелесть милой жизни.

    1914-1916 – <Июнь> 1940


    В последний раз мы встретились тогда
    На набережной, где всегда встречались.
    Была в Неве высокая вода,
    И наводненья в городе боялись.


    Он говорил о лете и о том,
    Что быть поэтом женщине – нелепость.
    Как я запомнила высокий царский дом
    И Петропавловскую крепость! —


    Затем что воздух был совсем не наш
    А как подарок Божий – так чудесен.
    И в этот час была мне отдана
    Последняя из всех безумных песен.

    Январь 1914


    Как ты можешь смотреть на Неву,
    Как ты смеешь всходить на мосты?..
    Я недаром печальной слыву
    С той поры, как привиделся ты.
    Черных ангелов крылья остры
    Скоро будет последний суд,
    И малиновые костры,
    Словно розы, в снегу цветут.

    Начало 1914 года, Петербург РАЗЛУКА


    Вечерний и наклонный
    Передо мною путь.
    Вчера еще, влюбленный,
    Молил: «Не позабудь».
    А нынче только ветры
    Да крики пастухов,
    Взволнованные кедры
    У чистых родников.

    Февраль 1914


    Углем наметил на левом боку
    Место, куда стрелять,
    Чтоб выпустить птицу – мою тоску
    В пустынную ночь опять.


    Милый! не дрогнет твоя рука.
    И мне недолго терпеть.
    Вылетит птица – моя тоска,
    Сядет на ветку и станет петь.


    Чтоб тот, кто спокоен в своем дому,
    Раскрывши окно, сказал:
    «Голос знакомый, а слов не пойму», —
    И опустил глаза.

    31 января 1914, Петербург


    Чернеет дорога приморского сада,
    Желты и свежи фонари.
    Я очень спокойная. Только не надо
    Со мною о нем говорить.
    Ты милый и верный, мы будем друзьями…
    Гулять, целоваться, стареть…
    И легкие месяцы будут над нами,
    Как снежные звезды, лететь.

    <Март> 1914


    «Где, высокая, твой цыганенок,
    Тот, что плакал под черным платком,
    Где твой маленький первый ребенок,
    Что ты знаешь, что помнишь о нем?»


    «Доля матери – светлая пытка,
    Я достойна ее не была.
    В белый рай растворилась калитка,
    Магдалина сыночка взяла.


    Каждый день мой – веселый, хороший,
    Заблудилась я в длинной весне,
    Только руки тоскуют по ноше,
    Только плач его слышу во сне.


    Станет сердце тревожным и томным,
    И не помню тогда ничего,
    Все брожу я по комнатам темным,
    Все ищу колыбельку его».

    11 апреля 1914, Петербург


    Не убил, не проклял, не предал,
    Только больше не смотрит в глаза.
    И стыд свой темный поведал
    В тихой комнате образам.


    Весь согнулся, и голос глуше,
    Белых рук движенья верней…
    Ах! когда-нибудь он задушит,
    Задушит меня во сне.

    <26 апреля> 1914


    Мне не надо счастья малого,
    Мужа к милой провожу
    И довольного, усталого
    Спать ребенка уложу.


    Снова мне в прохладной горнице
    Богородицу молить…
    Трудно, трудно жить затворницей,
    Да трудней веселой быть.


    Только б сон приснился пламенный,
    Как войду в нагорный храм,
    Пятиглавый, белый, каменный,
    По запомненным тропам.

    Май 1914, Петербург


    Не в лесу мы, довольно аукать, —
    Я насмешек таких не люблю…
    Что же ты не приходишь баюкать
    Уязвленную совесть мою?


    У тебя заботы другие,
    У тебя другая жена…
    И глядит мне в глаза сухие
    Петербургская весна.


    Трудным кашлем, вечерним жаром
    Наградит по заслугам, убьет.
    На Неве под млеющим паром
    Начинается ледоход.

    Весна 1914, Петербург С. Судейкин. Силуэт работы Е. Кругликовой

    <Сергею Судейкину>


    Спокоен ход простых суровых дней,
    Покорно все приемлю превращенья.
    В сокровищнице памяти моей
    Твои слова, улыбки и движенья.

    Весна 1914, Петербург

    <Сергею Судейкину>…


    это тот, кто сам мне подал цитру
    В тихий час земных чудес,
    Это тот, кто на твою палитру
    Бросил радугу с небес.

    1914<?> Рисунок С. Судейкина

    Георгий Чулков заметил Ахматову на выставке «Мир искусства» ранней осенью 1910 года. Она стояла перед картинами Судейкина… Позднее Анна Андреевна скажет о живописи Сергея Судейкина, что это радуга, самим Творцом брошенная на его палитру. Определение очень точное. Вот как характеризует творчество Судейкина 10-х годов искусствовед С. Маковский, в ту пору главный редактор и владелец журнала «Аполлон»:

    «Не отнимешь русскости и у Судейкина – своевольного, эфемерного, кипучего, изобретательного и противоречивого Судейкина, словно из рога изобилия забрасывающего выставки „Мира искусства“ своими пасторалями, аллегориями, каруселями, бумажными балеринами, пастушками, овечками, амурами, фарфоровыми уродцами, игрушечными пряностями и витринными безделушками, оживленными куклами всех видов и раскрасок из фейных королевств Андерсена и Гофмана, из зачарованного мира детских воспоминаний и смежного с ним мира, где все невозможное кажется бывшим и все бывшее невозможным. Не только русский поэт, но и москвич типичный, с примесью пестрой азиатчины, этот неутомимый фантаст, играющий в куклы, так далек от современности и вместе с тем такой ей близкий, мыслимый только в нашу эпоху, противоречивую и хаотическую, ни во что не верующую и поверившую всем сказкам красоты».

    Известное стихотворение Ахматовой, где лирическая героиня представлена в облике канатной плясуньи – «Как мой китайский зонтик красен, натерты мелом башмачки…» (ноябрь 1911 г.), видимо, написано по мотивам известной картины Судейкина «Карусель» (1910).

    В эмиграции этот «неутомимый фантаст» станет модным театральным художником, впрочем, и в России он продавался дороже и чаще своих собратьев по цеху, его рисунки и гравюры охотно печатали и дорогие столичные иллюстрированные журналы.

    УЕДИНЕНИЕ


    Так много камней брошено в меня,
    Что ни один из них уже не страшен,
    И стройной башней стала западня,
    Высокою среди высоких башен.
    Строителей ее благодарю,
    Пусть их забота и печаль минует.
    Отсюда раньше вижу я зарю,
    Здесь солнца луч последний торжествует.
    И часто в окна комнаты моей
    Влетают ветры северных морей,
    И голубь ест из рук моих пшеницу…
    А недописанную мной страницу,
    Божественно спокойна и легка,
    Допишет Музы смуглая рука.

    6 июня 1914, Слепнево


    Ты мог бы мне сниться и реже,
    Ведь часто встречаемся мы,
    Но грустен, взволнован и нежен
    Ты только в святилище тьмы,
    И слаще хвалы серафима
    Мне губ твоих милая лесть…
    О, там ты не путаешь имя
    Мое. Не вздыхаешь, как здесь.

    <29 июня> 1914 ПОБЕГ

    О. А. Кузьминой-Караваевой


    «Нам бы только до взморья добраться,
    Дорогая моя!» – «Молчи…»
    И по лестнице стали спускаться,
    Задыхаясь, искали ключи.


    Мимо зданий, где мы когда-то
    Танцевали, пили вино,
    Мимо белых колонн Сената,
    Туда, где темно, темно.


    «Что ты делаешь, ты безумный!»
    «Нет, я только тебя люблю!
    Этот ветер – широкий и шумный,
    Будет весело кораблю!»


    Горло тесно ужасом сжато,
    Нас в потемках принял челнок…
    Крепкий запах морского каната
    Задрожавшие ноздри обжег.


    «Скажи, ты знаешь наверно:
    Я не сплю? Так бывает во сне…»
    Только весла плескались мерно
    По тяжелой невской волне.


    А черное небо светало,
    Нас окликнул кто-то с моста,
    Я руками обеими сжала
    На груди цепочку креста.


    Обессиленную, на руках ты,
    Словно девочку, внес меня,
    Чтоб на палубе белой яхты
    Встретить свет нетленного дня.

    Июнь 1914, Слепнево

    «Побег» написан Ахматовой для альбома молоденькой родственницы Гумилева Ольги Кузьминой-Караваевой.

    Не исключено, что сюжет этого стихотворения связан с трагической историей шхуны «Святая Анна», отправившейся в полярное путешествие в августе 1912 года прямо от причала в центре Петербурга – у Николаевского моста. Капитан «Святой Анны», сын начальника Морского главного штаба Георгий Львович Брусилов, учился в Морском кадетском корпусе одновременно со старшим братом Гумилева Митей. Экспедиция «Святой Анны», которая должна была доказать, что Северный морской путь может стать торговым, коммерчески выгодным, бесследно затерялась в белом безмолвии Арктики. Однако в течение нескольких лет была надежда, что дрейфующие льды вынесут «Святую Анну» к берегам Шпицбергена. Имя ее капитана Георгия Брусилова, героя Цусимы, не сходило с первых полос русской прессы, а у барышень был особый резон интересоваться судьбой «Святой Анны». Дело в том, что в экспедиции была женщина. И не какая-то дама полусвета, а молоденькая девушка из хорошей генеральской семьи, приятельница кузин Георгия Львовича. Вообще-то двадцатилетняя Ерминия Жданко должна была доплыть с брусиловцами лишь до Архангельска, но она только что окончила курсы сестер милосердия, и когда выяснилось, что команда «Святой Анны» осталась без судового врача, отказалось, как было договорено с рдными, сойти на берег. Однако русским барышням, особенно провинциальным, в мужественном поступке генеральской дочки виделось что-то исключительно романтическое: побег, любовное приключение – почти по Игорю Северянину:


    Я вскочила в Стокгольме на летучую яхту,
    На крылатую яхту из березы карельской.
    Капитан, мой любовник, встал с рассветом на вахту,
    Закружился пропеллер душной ночью апрельской.

    Автограф стихотворения «Моей сестре»

    Сестра Ия, она летом 1914 года жила вместе с матерью на даче под Киевом.

    МОЕЙ СЕСТРЕ


    Подошла я к сосновому лесу.
    Жар велик, да и путь не короткий.
    Отодвинул дверную завесу,
    Вышел седенький, светлый и кроткий.


    Поглядел на меня прозорливец
    И промолвил: «Христова невеста!
    Не завидуй удаче счастливиц,
    Там тебе уготовано место.


    Позабудь о родительском доме,
    Уподобься небесному крину.
    Будешь, хворая, спать на соломе
    И блаженную примешь кончину».


    Верно, слышал святитель из кельи,
    Как я пела обратной дорогой
    О моем несказанном весельи,
    И дивяся, и радуясь много.

    <8> июля 1914, Дарница – Слепнево


    Лучше б мне частушки задорно выкликать,
    А тебе на хриплой гармонике играть!


    И уйдя, обнявшись, на ночь за овсы,
    Потерять бы ленту из тугой косы.


    Лучше б мне ребеночка твоего качать,
    А тебе полтинник в сутки выручать,


    И ходить на кладбище в поминальный день
    Да смотреть на белую Божию сирень.

    <8> июля 1914, Дарница


    Древний город словно вымер,
    Странен мой приезд.
    Над рекой своей Владимир
    Поднял черный крест.


    Липы шумные и вязы
    По садам темны,
    Звезд иглистые алмазы
    К Богу взнесены.


    Путь мой жертвенный и славный
    Здесь окончу я,
    И со мной лишь ты, мне равный,
    Да любовь моя.

    <8> июля 1914, Киев – Слепнево


    Справа Днепр, а слева клены,
    Высь небес тепла.
    В день прохладный и зеленый
    Я сюда пришла.


    Без котомки, без ребенка,
    Даже без клюки,
    Был со мной лишь голос звонкий
    Ласковой тоски.


    Не спеша летали пчелки
    По большим цветам,
    И дивились богомолки
    Синим куполам.

    <8> июля 1914<?>, Киев

    …Все считают меня украинкой. Во-первых, оттого, что фамилия моего отца Горенко, во-вторых, оттого, что я родилась в Одессе и кончила Фундуклеевскую гимназию, в-третьих, и главным образом, потому, что Н. С. Гумилев написал: «Из города Киева из логова Змиева я взял не жену, а колдунью…» (1910). А в Киеве я жила меньше, чем в Ташкенте (1941—1944, во время эвакуации). Одну зиму, когда кончала Фундуклеевскую гимназию, и две зимы, когда была на Высших женских курсах.

    Анна Ахматова, Из «Записных книжек»

    В общем и целом формально Ахматова как бы и права, однако обстоятельства складывались так, что и после возвращения в Царское Село она продолжала часто ездить в Киев – и летом, и зимой, на Рождество; там жили ее родные: мать, брат, тетка… И стихов о Киеве у нее куда больше, чем, скажем, о Москве. Голос памяти возвратит ее в Киев и в сентябре 1921 года; именно здесь, а не в Петербурге, она как бы отслужит панихиду об убиенном Гумилеве:


    Гулом полны алтари и склепы,
    И за Днепр широкий звон летит.


    Так тяжелый колокол Мазепы
    Над Софийской площадью гудит.


    Все грозней бушует, непреклонный,
    Словно здесь еретиков казнят…

    21 сентября 1921


    На Казанском или на Волковом
    Время землю пришло покупать.
    Ах! под небом северным шелковым
    Так легко, так прохладно спать.


    Новый мост еще не достроят,
    Не вернется еще зима,
    Как руки мои покроет
    Парчовая бахрома.


    Ничьего не вспугну веселья,
    Никого к себе не зову.
    Мне одной справлять новоселье
    В свежевыкопанном рву.

    8 июля 1914, Слепнево

    Н В. Н.[17]


    Целый год ты со мной неразлучен,
    А как прежде и весел и юн!
    Неужели же ты не измучен
    Смутной песней затравленных струн, —
    Тех, что прежде, тугие, звенели,
    А теперь только стонут слегка,
    И моя их терзает без цели
    Восковая, сухая рука…
    Верно, мало для счастия надо
    Тем, кто нежен и любит светло,
    Что ни ревность, ни гнев, ни досада
    Молодое не тронут чело.
    Тихий, тихий, и ласки не просит,
    Только долго глядит на меня
    И с улыбкой блаженной выносит
    Страшный бред моего забытья.

    <13 июля> 1914, Слепнево

    Николай Недоброво был эстет, поэт, интеллектуал, по образованию филолог, по убеждению классик и даже классицист. Он и красив был какой-то особенной не современной красотой. Один из его современников вспоминал:

    «О, как великолепен был тогда Недоброво!.. Он был безукоризненно красив… У него была стройная, словно точеная фигурка, впрочем, вполне достаточного, почти хорошего среднего роста. Лицо, руки – все гармонировало, как в античных скульптурах».

    Николай Владимирович, по натуре скорее просвещенный дилетант и коллекционер, чем «труженик пера», женившись на богатой и красивой женщине, освободил себя от необходимости зарабатывать деньги литературным трудом. Правда, в ранней юности, будучи студентом, он сделал попытку примкнуть к группе молодых литераторов, которые считали литературу делом, профессией, а не средством самоусовершенствования. Но те вмиг распознали в нем чужака. В мемуарах поэта и критика Вл. Пста зафиксирован такой эпизод. В доме поэта Сергея Городецкого зашла как-то речь о необходимости создания поэтического кружка, по примеру художников, организовавших «Мир искусства»; идея такого кружка принадлежала Недоброво, но когда он ушел, хозяин заявил:

    «Недоброво нам в кружке не нужен. Он производит впечатление, что вот-вот начнет собирать табакерки и будет говорить только о художественном качестве уников из своего собрания и ничем во всем мире не интересоваться. В тридцать лет будет сюсюкающим стариком».

    Сюсюкающим стариком в тридцать лет Недоброво не стал. Ему было 33, когда он опубликовал статью о поэзии Анны Ахматовой, которую Анна Андреевна до конца жизни считала лучшей из всего написанного о ее творчестве, ценила и некоторые из его лирических стихотворений, может быть, даже и увлеклась, не слишком, а слегка, и так же легко разлюбила. И когда Павел Лукницкий, узнав от нее же, что стихотворение «Есть в близости людей заветная черта…» обращено к Николаю Владимировичу Недоброво, попросил сделать прозаический к ним комментарий, Анна Андреевна ответила как бы притчей: «Недоброво собирал коллекцию кружев. Я их не видела. Не хотела видеть».


    Тяжела ты, любовная память!
    Мне в дыму твоем петь и гореть,
    А другим – это только пламя,
    Чтоб остывшую душу греть.


    Чтобы греть пресыщённое тело,
    Им надобны слезы мои…
    Для того ль я, Господи, пела,
    Для того ль причастилась любви!


    Дай мне выпить такой отравы,
    Чтобы сделалась я немой,
    И мою бесславную славу
    Осиянным забвением смой.

    18 июля 1914, Слепнево


    За то, что я грех прославляла,
    Отступника жадно хваля,
    Я с неба ночного упала
    На эти сухие поля.


    И встала. И к дому чужому
    Пошла, притворилась своей,
    И терпкую злую истому
    Принесла с июльских полей.


    И матерью стала ребенку,
    Женою тому, кто пел.
    Но гневно и хрипло вдогонку
    Мне горний ветер свистел.

    1914 Анна Ахматова – Николаю Гумилеву

    17 июля 1914. Слепнево

    Милый Коля, мама переслала мне сюда твое письмо. Сегодня уже неделя, как я в Слепневе.

    Становится скучно, погода испортилась, и я предчувствую раннюю осень. Целые дни лежу у себя на диване, изредка читаю, но чаще пишу стихи. Посылаю тебе одно сегодня, оно кажется имеет право существовать. Думаю, что нам будет очень трудно с деньгами осенью. У меня ничего нет, у тебя, наверно, тоже. С «Аполлона» получишь пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько сот рублей. Хорошо, если с «Четок» что-нибудь получим. Меня это все очень тревожит. Пожалуйста не забудь, что заложены вещи. Если возможно, выкупи их и дай кому-нибудь спрятать.

    Будет ли Чуковский читать свою статью об акмеизме как лекцию? Ведь он и это может. С недобрым чувством жду июльскую «Русскую мысль». Вероятнее всего, там свершит надо мною страшную казнь Valиre. Но думаю о горчайшем, уже перенесенном, и смиряюсь.

    Пиши, Коля, и стихи присылай. Будь здоров, милый!

    Целую

    Твоя Анна

    Левушка здоров и все умеет говорить

    …Я не касаюсь тех особенных, исключительных отношений, той непонятной связи, ничего общего не имеющей ни с влюбленностью, ни с брачными отношениями, где я называюсь «тот другой» («И как преступен он, суровый»), который «положит посох, улыбнется и просто скажет: „Мы пришли“. Для обсуждения этого рода отношений действительно еще не настало время. Но чувство именно этого порядка заставило меня в течение нескольких лет (1925—1930) заниматься собиранием и обработкой материалов по наследию Г<умиле>ва.

    Этого не делали ни друзья (Лозинский), ни вдова, ни сын, когда вырос, ни так называемые ученики (Георгий Иванов). Три раза в одни сутки я видела Н<иколая> С<тепановича> во сне, и он просил меня об этом (1924. Казанская, 2).

    Анна Ахматова, Из «Записных книжек»


    Подошла. Я волненья не выдал,
    Равнодушно глядя в окно.
    Села, словно фарфоровый идол,
    В позе, выбранной ею давно.


    Быть веселой – привычное дело,
    Быть внимательной – это трудней…
    Или томная лень одолела
    После мартовских пряных ночей?


    Утомительный гул разговоров,
    Желтой люстры безжизненный зной
    И мельканье искусных проборов
    Над приподнятой легкой рукой.


    Улыбнулся опять собеседник
    И с надеждой глядит на нее…
    Мой счастливый, богатый наследник,
    Ты прочти завещанье мое.

    19 июля 1914, Слепнево


    Я не любви твоей прошу.
    Она теперь в надежном месте…
    Поверь, что я твоей невесте
    Ревнивых писем не пишу.


    Но мудрые прими советы:
    Дай ей читать мои стихи,
    Дай ей хранить мои портреты —
    Ведь так любезны женихи!


    А этим дурочкам нужней
    Сознанье полное победы,
    Чем дружбы светлые беседы
    И память первых нежных дней…


    Когда же счастия гроши
    Ты проживешь с подругой милой
    И для пресыщенной души
    Все станет сразу так постыло —


    В мою торжественную ночь
    Не приходи. Тебя не знаю.
    И чем могла б тебе помочь?
    От счастья я не исцеляю.

    20 июля 1914, Слепнево БЕЛЫЙ ДОМ


    Морозное солнце. С парада
    Идут и идут войска.
    Я полдню январскому рада,
    И тревога моя легка.


    Здесь помню каждую ветку
    И каждый силуэт.
    Сквозь инея белую сетку
    Малиновый каплет свет.


    Здесь дом был почти что белый,
    Стеклянное крыльцо.
    Столько раз рукой помертвелой
    Я держала звонок-кольцо.


    Столько раз… Играйте, солдаты,
    А я мой дом отыщу,
    Узнаю по крыше покатой,
    По вечному плющу.


    Но кто его отодвинул,
    В чужие унес города
    Или из памяти вынул
    Навсегда дорогу туда…


    Волынки вдали замирают,
    Снег летит, как вишневый цвет…
    И, видно, никто не знает,
    Что белого дома нет.

    Июль 1914, Слепнево


    Бесшумно ходили по дому,
    Не ждdали уже ничего.
    Меня привезли к больному,
    И я не узнала его.


    Он сказал: «Теперь слава Богу, —
    И еще задумчивей стал. —
    Давно мне пора в дорогу,
    Я только тебя поджидал.


    Так меня ты в бреду тревожишь,
    Все слова твои берегу.
    Скажи: ты простить не можешь?»
    И я сказала: «Могу».


    Казалось, стены сияли
    От пола до потолка.
    На шелковом одеяле
    Сухая лежала рука.


    А закинутый профиль хищный
    Стал так страшно тяжел и груб,
    И было дыханья не слышно
    У искусанных темных губ.


    Но вдруг последняя сила
    В синих глазах ожила:
    «Хорошо, что ты отпустила,
    Не всегда ты доброй была».


    И стало лицо моложе,
    Я опять узнала его
    И сказала: «Господи Боже,
    Прими раба Твоего».

    Июль 1914, Слепнево


    Был блаженной моей колыбелью
    Темный город у грозной реки
    И торжественной брачной постелью,
    Над которой держали венки
    Молодые твои серафимы, —
    Город, горькой любовью любимый.


    Солеёю молений моих
    Был ты, строгий, спокойный, туманный.
    Там впервые предстал мне жених,
    Указавши мой путь осиянный,
    И печальная Муза моя,
    Как слепую, водила меня.

    Июль 1914, Слепнево Тверь, Общий вид

    …Лето я проводила в бывшей Тверской губернии, в пятнадцати верстах от Бежецка. Это неживописное место: распаханные ровными квадратами на холмистой местности поля, мельницы, трясины, осушенные болота, «воротца», хлеба, хлеба… Там я написала очень многие стихи «Четок» и «Белой стаи»…

    Я носила тогда зеленое малахитовое ожерелье и чепчик из тонких кружев. В моей комнате (на север) висела большая икона – Христос в темнице. Узкий диван был таким твердым, что я просыпалась ночью и долго сидела, чтобы отдохнуть… Над диваном висел небольшой портрет Николая I: не как у снобов в Петербурге – почти как экзотика, а просто, серьезно по-онегински («Царей портреты на стене»). В шкафу остатки старой библиотеки, даже «Северные цветы», и барон Брамбеус, и Руссо. Там я встретила войну 1914 года.

    Анна Ахматова, Из «Записных книжек»
    Источник: http://rulibs.com/ru_zar/poetry/ahmatova/k/j3.html



    Рекомендуем посмотреть ещё:


    Закрыть ... [X]

    Анализ стихотворения Ахматовой «Я пришла к поэту в гости» Ахматова А.А С днем рождения тосты с матом

    Стих я пришел к поэту в гости Произведение " я пришла к поэту в гости"отзыв - Школьные Знания. com
    Стих я пришел к поэту в гости Стихотворение «Я пришла к поэту в гости» Ахматова читать полностью
    Стих я пришел к поэту в гости Анализ стихотворения «Я пришла к поэту в гости» Анны Ахматовой
    Стих я пришел к поэту в гости Анна Ахматова - Я пришла к поэту в гости : читать стих, текст
    Стих я пришел к поэту в гости «Я пришла к поэту в гости.» - Стихотворение Анны Ахматовой
    Стих я пришел к поэту в гости Анна Ахматова - стихотворение «Я пришла к поэту в гости»
    Я пришла к поэту в гости. Стихи на все случаи жизни Анна Ахматова «Я пришла к поэту в гости.» Ахматова А. А. - Я пришла к поэту в гости Бесплатные открытки и рамки на День Рождения с вашим фото Душевные поздравления выпускникам на выпускной вечер. Поздравления Красивые пожелания от учителей и родителей Новосибирск: В МВК Новосибирск Экспоцентр Поздравления на выпускной вечер 2018